Глава 1.

Декабрь 1922 года

Отец Серафим имел рост медвежий, кулаки-гири и бороду богатую, серьезную — на два цвета от природы крашенную: вокруг губ светлые волоса, на щеках — темные. Служил он в церкви Святого Николая Чудотворца, что на углу Калашниковского проспекта.

Явились большевики, растерзали Петроград. Отец Серафим с матушкой подались на Восток, к адмиралу Колчаку — молиться о победе белого воинства.

Всякого натерпелись. Дырка на скуфье от пули-дуры — это под Ново-Николаевском. А рубец через всю спину — это сабля красного конника. Белая армия отступала с потерями. Императора замучили, Колчака убили, правительство во Владивостоке не знало, за что хвататься — то ли за винтовки, то ли за чемоданы.

Матушка Наталья плакала. Свойство у нее такое — обо всех плакать.

Проиграли Россию, проспорили на съездах да в штабах.

Остатки Белой армии погрузили на корабли — ржавые, из милости оставленные японцами после разгрома 1905 года. В трюмах тесно, как в трамвае. Бабы начали из одеял перегородки делать, чтоб каждой свое место застолбить. Кто знает — сколько плыть придется? А быт требует интимности.

Отец Серафим вышел на корму. Посеревший российский флаг бился от ветра. В кильватере — буксиры, канонерки, ледоколы — все, что удалось собрать по акватории Владивостока.

— Мы покидаем территориальные воды, — прокричал капитан в рупор.

Мальчишки-кадеты, воробьята мерзлые — губы дрожат, глаза отчаянные. Подняли руки к козырькам: честь отдали синим сопкам на горизонте. За ними и остальные военные. Казачий офицер снял фуражку, трижды перекрестился. Сестра милосердия в белой косынке рыдала, как по покойнику.

— Куда ж мы теперь? — спросил отец Серафим.

У капитана дернулось горло.

— Старк даст знать.


Контр-адмирал Старк — всему голова. Девять тысяч душ вывел из Владивостока — в полную неизвестность. Япония? Филиппины? Гавайские острова? У одного кадета был географический атлас: он показывал, где эти острова находятся. А что там за народ живет и какому богу молится?

Зашли в корейский порт Гензан — просить милости у японцев (1). Днем старшие офицеры ехали переговариваться с властями: чтобы пустили русских беженцев жить свободно, вне разбитого на берегу лагеря. Остальные копали оросительные канавы — за это давали лепешки и японский суп с — прости Господи! — водорослью.

В бараках дружественного Красного Креста отец Серафим познакомился с Климом Роговым, бывшим репортером.

— Особый человек, — сказала про него матушка Наталья. — Воодушевляющий.

Наружность у него была такая: высотой почти до уха отца Серафима, плечи широкие, но костлявые. Лицо — как если бы князь обеднел да поизносился... Не настоящий, конечно, а из тех, что на плакатах рисуют и в синематографе показывают.

Клим Рогов до революции в таких местах бывал, названий которых без бумажки не упомнишь. Каждый вечер он разводил перед бараком неположенный костер и рассказывал при большом стечении народа — когда про Америку, когда про Китай, когда про свое российское житье-бытье.

В восемнадцатом году он с супругой удрал от большевиков из родного Нижнего Новгорода. Супругу его звали Нина Васильевна Купина. Клим возил с собой серебряного сатира, отпиливал от него кусочки и на хлеб менял. А чтоб пролетарии не польстились, выкрасил статую черной краской и говорил, что это портрет явления природы: рогатого мужика из Смоленской губернии — для научного музея.

Врал Клим, нет ли — Бог его знает. Нина Васильевна кивала головой в каракулевой шапочке — подтверждала. Тоже особая женщина была. Пальто сиреневое, стройность фигуры показывающее. На ногах — балетные розовые туфли с лентами — это зимой-то! Лицо чернобровое, с приятностью. Хитра была — договорилась с японскими властями, что будет составлять и распространять листовки среди беженцев: «Русские! Возвращайтесь домой! В Корее и Японии вас никто не ждет...» Бумага для этих листовок была рисовая: мягкая и прочная — лучше не придумаешь для утепления шинелей и сапог. Многие потом Нине Васильевне спасибо сказали — без этих листовок как зимовать?


В мятом ведре булькал кипяток, Нина Васильевна чай заваривала — зеленый, китайский. Клим показывал карточные фокусы и вынимал семерку червей из рукава полковника Терехова, а даму пик — из-под шляпки мадам Пановой. Раз в неделю танцы устраивал: военнопленный чех Иржи Лабуда на губной гармошке играл, ротмистр Митрохин — на двухрядке; еврей один на скрипке пиликал.

Матушка Наталья пела про есаула и вольную степь — голос ей был даден необыкновенный. Все слушали, не смея вздохнуть. Клим Рогов слова на обороте листовки писал — для оглохшего от контузии урядника. Тот читал и светлел лицом.

Японцы гнали русских беженцев. Инспектор прибыл на авто — навонял бензином. Переводчик разъяснил его слова:

— Уезжайте куда хотите.

Бабы снова реветь.

Контр-адмирал Старк погрузил всех на корабли. Народу уже меньше было: кто-то помер, кто-то в Харбин подался, кого-то японцы разобрали — для строительных и землекопательных нужд.

Вышли в море шестнадцать кораблей. До Китая добрались четырнадцать: «Лейтенант Дыдымов» и «Аякс» затонули во время шторма — никто не спасся.


Воды Мирового океана были голубыми, а стали бурыми.

— Здесь река Янцзы впадает, — сказал капитан. — По левую руку будет приток Хуанпу, по нему дойдем до Шанхая — может, там нас примут.

В географическом атласе было сказано так:

--------------------------------------------------------

(1) В описываемое время Корея находилась под оккупацией Японии.